Солнце вставало, озаряя зал золотыми лучами. Свет отражался в изящных серебряных флейтах, медных трубах, тромбонах, валторнах, тубах и саксофонах. Они словно светились, покачиваясь в измождённых и замученных музыкальных пальцах. Глаза обладателей этих пальцев слипались, они засыпали; руки же бегали по клапанам и дёргали кулисы. Оркестр играл какой-то старинный торжественный марш.

Перкуссионист Серёжа Порошков вяло бряцал тарелками, привалившись к стене в углу зала. Издали доносился спокойный храп трубача, обнявшего свой инструмент, словно котёнка или любимую девушку. Кларнетистка Серафима Лучко бегала по всему залу в поисках раструба её кларнета, отпавшего и покатившегося куда-то. Сердитый дирижёр злобно махал палочкой, глядя в помятую временем партитуру, из которой торчала розовая закладка с котятами. Восходящее солнце освещало его сверкающую лысину, отбросившую зайчик на стену. 

- Давайте, тунеядцы, ещё раз с пятого такта, - процедил сквозь зубы он, щёлкая своими могучими пальцами, напоминающими охотничьи колбаски. Музыканты печально переглянулись, синхронно листнули ноты, ища глазами пятый такт. Серафима в ужасе носилась по залу в поисках раструба, сверкая своими зелёными глазищами и сшибая всё на своём пути.

- Первый кларнет, что с вами, что вы носитесь, словно ошпаренная?

- Иоганн Себастьянович, у меня опять отпал… - пробормотала она.

- Как это тебя угораздило! - закричала Ефросинья Прокопьевна, старушка с гобоем. - Ты сейчас должна играть. 

- Да вот само как-то получилось, - сказала Серафима. 

- Вот он, - смеясь, проговорил дирижёр и сунул многострадальный раструб в тощие руки кларнетистки. 

Солнце уже полностью встало, но сон всё ещё сильнее одолевал духовой оркестр. Трубач, описанный ранее, уже перестал обнимать трубу и, выпустив её из своих рук, лёг на пол, положив под голову папку с нотами и, пуская слюни, заснул ещё слаще. Флейтист Уклейкин храпел на октаву выше, запрокинув голову назад. Всем уже было всё равно, что Иоганн Себастьянович был свиреп, как лев.

Ударник заснул, положив худенькое личико на мягкую мембрану барабана. Серафима легла на два стула, приставленных друг к другу и некоторое время играла лёжа.  Не хотел спать лишь один из самых молодых музыкантов оркестра, вечно чем-то напуганный тоненький тубист Алёша Зубовник, своими худыми ручонками он постоянно вертел тубу, подозрительно прислушиваясь и жмурясь. Вечно сопливый, растрёпанный и чумазый, он никогда не мог спокойно сидеть на месте, всё время подпрыгивал и ёрзал, тихонечко ругался, чесался, ковырял в носу, разминал пальцы, протирал глаза, приглаживал свои лохмы, что-то отмечал карандашиком в нотах, беспокойно оборачивался.

- Иоганн Себастьянович, - произнёс он, - у меня в тубе что-то скребётся. 
Дирижёр, нахмурившись и опустив палочку, измождённо гаркнул: 
- Слюней напускал, вот и скребётся.

Алёша немного постучал по тубе, но скоро начиналась его партия, и он неуклюже подставил губы к мундштуку и начал играть, жутко фальшивя и сбиваясь с ритма. Репетиция продолжалась. 

Ганимед Ратиборович, тоже тубист, чем-то хрустел, держа это в своём великаньем рту. Он был полной противоположностью Алёше: никогда не совершал лишних движений и был громаден, как шкаф. Его лицо двигало огромными щеками-арбузами в монотонном, каменном жевании. Они вздымались, подобно бокам носорога; низкие надбровные дуги стояли неподвижно. «Предками данная мудрость народная» просто струилась из него, казалось, выпусти его из филармонии в джунгли - он сразу же найдёт себе палку-копалку и каменный топор. 

А оркестр тем временем кое-как играл, подгоняемый грозным взглядом дирижёра. Сонные и немелодичные звуки оркестра прервал визгливый крик флейтистки Леси: 

- Моя бедная флейточка!!!! 

Ганимед приподнял мохнатые брови и громко сглотнул.

- Он её ест, он её ест! - завизжала флейтистка и помчалась к тубисту. 
- Выплюнь сейчас же! - вскричал дирижёр, выбегая из-за пульта и размахивая палочкой.

Пожиратель флейт, не понимая в чём дело, смачно рыгнул и медленно произнёс глухим басом: «Добро. Еда».

- Он её проглотил! - пискнула Леся, дёрнув великана за могучее ухо. Ганимед отпихнул её мощным кулаком питекантропа.

- Надо вызвать рвоту! - прошамкала Ефросинья Прокопьевна и решительно встала, положив гобой на стул.

Старуха, любившая всевозможную народную медицину, считала себя профессиональным лекарем духового оркестра, за что саксофонист Сурепкин называл её «наша баба Эскулап». Она подошла к нему с видом всезнающего терапевта и смело сунула два пальца в его полураспахнутый рот. Но не стоит забывать, что эта бабка была ещё и подслеповата, поэтому она думала, что засунула пальцы в рот, на самом же деле она затолкала оба пальца ему в ноздри.  Ганимед чихнул.

… Волна холодного воздуха снесла весь духовой оркестр. Многие музыканты теперь лежали на полу в другом конце зала, в воздухе плавно вальсировали листочки с нотами. Только дирижёр и тубист остались стоять на месте. На полу, возле лежащего кверху брюхом саксофониста Багратиона, лежали обслюнявленные серебристые обжевочки флейты пикколо.

*** 
Через час после вышеописанных событий.

- Вась, а Вась, - тревожно шепнул Алёша, стуча кулачком по Васиной валторне,  - у меня в тубе что-то скребётся. Вот дирижёр не верит, а ты сам теперь послушай. Оно, кажется, живое. Может быть, крыса. У нас в общаге столько крыс и тараканов…

- Забей. Засунь руку, если не боишься. Скоро моё соло, я не могу говорить, - раздражённо произнёс Василий и запихнул губы в мундштук.

Кто-то из саксофонистов хрипло засмеялся. Багратион оглянулся и задел своим острым локтем пюпитр, который рухнул на пол, оглушая всех металлическим звоном. 

- Что вас там опять происходит! - заорал Иоганн Себастьянович. - Опять  кто-то кого-то ест? 

Музыканты переглянулись и разом посмотрели на Алёшу, который, белея от ужаса, засовывал руку в огромное чрево тубы. 
- Ты туда уронил ключи от своего «Роллс-Ройса»? - смеясь, спросил валторнист Кирюша Ракушкин. 

- Вы так меня угробите! - зарычал дирижёр. - Только в этом красивом, торжественном марше начинается кульминация, вы что-то поганите. То Ганимед Ратиборович флейту пикколо проглотит, то вы засыпаете, как студенты на лекции по гармонии, то теперь… Алексей Пафнутьевич?! 
-Там что-то гремит… - промолвил несчастный тубист, его лицо сложилось в гримасу неподдельного ужаса. 

- Выйди отсюда, вытряси из инструмента все слюни и мусор, после чего вернись, если всё будет нормально, - сказал дирижёр, а затем добавил: -Негодяи!!! Ещё раз с пятого такта!!!

А что-то гремело всё громче и громче. Это слышали и кларнетисты, и дирижёр, и даже хореографический коллектив «Берёзка», стучащий своими каблуками этажом ниже. Алёша встал, поднимая тубу за медные бока, и уже подошёл к дверям, как вдруг… 

Из тубы, сиявшей металлом при свете лампочек и полуденного солнца, показался малюсенький мундштучок, медленно вылезающий из раструба. Вслед за ним показался маленький корпус с клапанами и вентилями.

- Мать моя женщина!!! - взвизгнул Алёша, хватаясь за голову. - Из одной тубы лезет другая. Кажется, я должен записаться к психиатру.

Туба, казалось, накалилась и напряглась. Вскоре показался и раструб миниатюрного существа, которое двигалось само, без посторонней помощи. Новорожденная туба была крохотной, её раструб моно было заткнуть кулаком, сама она могла поместиться в обычный школьный рюкзак или дамскую сумочку Леси. 

- Чему тут удивляться! - усмехнулся трубач Боря Губов. – Инструменты… они как живые существа. А эти самые существа думают о продолжении рода!

Тем временем, туба уже родила своего детёныша окончательно, он выпал из неё, и Алёша чудом его поймал. Тубёнок, крохотный, но похожий на свою мать как две капли воды самостоятельно, без чьей-либо помощи издал трогательный, высокий трубный звук, а роженица тоже протрубила, но на

- Мама дорогая! - вскричал саксофонист Сурепкин, чуть не выронив из рук саксофон. - Милота-то какая!

Маленькая тубёнка уткнулась раструбом в коленку Алёши, он приподнял её крошечное тельце и дунул в миниатюрный, как у трубы, мундштук. И тут нежные, лёгкие и по-детски наивные звуки пронзили воздух, словно маленький слонёнок поприветствовал большую маму. 
Духовой оркестр с умилением взирал на удивительное творение природы. Алёша нежно сжимал новорожденную, пока её прародительница стояла, отдыхая от родов, возле ноги Алёши. 

- А литавры так могут? - с надеждой спросил перкуссионист, вертя в руках барабанные палочки.

Иоганн Себастьянович в растерянности стоял у пульта. Этот безумный день принёс ему много неприятностей, но сейчас он глядел на трогательную сцену с умилением и радостью, чувствуя себя главврачом этого роддома. Он был потрясён величием жизни, силой и мощью природы. Он сам, дирижируя оркестром уже много лет, никогда не задумывался, почему многие инструменты отличаются по размеру, например, саксофоны: тенор, альт, баритон и сопрано.

Но тут в его памяти всплыло далёкое музучилище, в котором по каким-то странным, неизвестным студентам причинам, инструментоведение ставили в один день с природоведеньем. Теперь же он ясно понял, в чём дело. Именно после этого дня он стал понимать глобальные законы мироздания, касающиеся не только живых организмов, но и музыкальных инструментов. Ему вдруг стало ясно, почему некоторые скрипачи вдруг внезапно становятся альтистами, затем — виолончелистами, а после — контрабасистами. Они же ведь тоже растут, дорастая до взрослых размеров. До него сразу дошло, зачем нужно время от времени, например, смазывать тромбон: он же ведь тоже нуждается в пище, иначе зачахнет совсем! А от них, от музыкантов, в музыкальных школах, училищах, консерваториях все преподаватели скрывали это, ничего не объясняя, как родители, до последнего не говорящие детям о тайнах рождения. 
Все не заметили, как наступил вечер. Солнце красным блином утекало за горизонт, прощаясь с заснеженными улицами города. Приближался Новый Год, где-то в сугробе, за городом уже виднелись следы его тёплых валенок.

Леся, возвращаясь домой с репетиции, сверкала стразами на своём розовом пуховике и аккуратно ступала кожаными сапожками по засыпанным песком заледенелым дорожкам. В белоснежных пушистых рукавицах она держала футляр с поперечной флейтой. Завернув за угол тихой пятиэтажки, она села на холодную скамейку с облупившейся зелёной краской, рядом с мусорным баком, осторожно распахнула чёрный футляр своей флейты, сняв одну варежку.  … На зелёном бархате лежали две флейты, одна - любимая Лесина «Ямаха», подаренная ей её бойфрендом Гошей. А рядом с ней лежала другая… пикколо… Девушка аккуратно достала новорожденную флейту и, протерев варежкой, сунула в карман.

Она подумала: в мире еще много загадок и тайн, которые предстоит разгадать современным биологам, эмбриологам и музыковедам.

 

Бюджетное общеобразовательное учреждение города Омска «Средняя общеобразовательная школа № 3», 9 класс
Наставник: Парыгина Елена Александровна, учитель русского языка и литературы

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить