Я не спал целую ночь, ведь была моя смена, и это жутко скучно: сидеть одному на вышке и вглядываться в темноту. Но я порой вообще не наблюдал за темнотой: казалось, что это не нужно, и я переводил взгляд на замызганную бумажку, которая некогда была фотографией. И вот долгожданный момент настал – пришла смена, какой-то солдат поднялся и сказал, что я могу идти. Спустившись, я улёгся на самодельное ложе из досок, так как кроватей не было, впрочем, как и одеял с подушками, и поэтому приходилось использовать мешок с вещами, подложив его под голову, а укрываться грубым сукном. Я пытался заснуть, но духота и тяжелые мысли не давали покоя. Но, в конце концов, гнетущая сонливость победила мысли и духоту. Проснулся от того же, из-за чего не мог заснуть: из-за духоты. Голова жутко болела, оказалось, что я задремал лишь на два часа. Я всё ещё хотел спать, но не мог. В животе урчало, будто что-то изнутри его поедало, однако до ужина было еще долго, а обеда не будет. И нужно чем-то себя занять. Пришлось идти в окоп, чтобы не умереть со скуки, хотя, что там, что здесь было нечем заняться, только байки слушать. Но все же это лучше, чем ничего. В окопе собрались кучки разносортных людей вокруг одного оживленно рассказывающего человека, какой-то старик в распахнутой рубахе предложил сигарету, но я отказался. Тут на башне послышался звон, и еще, и еще один. Это смотрящий с башни звонил в рынду, три звонка, значит, наступают враги. Нас было мало, человек сто, мы просто создавали видимость армии, или хотя бы отряда, чтобы потянуть время. Атака означала, что они узнали, как нас мало, либо им просто надоело ждать.

Но это было уже не важно. Мы бы могли держать оборону часа 2, но без подмоги только зря потеряли бы людей и солдат. Кто-то должен был отправиться в штаб, который находился в десяти километрах от окопов. Меня, как самого «крайнего», усадили на штабного осла и отправили шлепать по грязи в сторону ставки только что назначенного генерала, которой наверняка сидит за столом в парадном мундире и давится разными видами мяса и прочими яствами, когда нам на обед даже перловки не перепало. Но что делать! И, конечно же, как назло пошел дождь, и без того изрытая дорога окончательно превратилась в месиво. Ехал я минут 20, осел весь измазался и утопал по колено в грязи, но, наконец, я добрался, навстречу мне вышел толстяк с засаленными губами и накрахмаленным воротом рубахи. Он накричал на меня, обвинив в том, что я обращаюсь не по форме, да и вообще должен был заранее записаться на прием. Так как я был ниже по званию, мне пришлось все это выслушать и униженно просить прощения у рассерженной особы. Затем он, как благородный человек, согласился меня выслушать, сделав задумчивую гримасу и сплющив щеки. И, наконец, он решил дать мне пятьсот человек для отражения атаки. Двигаясь в сторону окопа, я вел за собой своеобразный полк. Я опять размышлял, ведь пешком идти долго, а моего скакуна конфисковали в ставке генерала. Я думал о том, что это ошибка, что я не должен быть на войне и что адрес на повестке был указан не точно, но больше меня тяготило то, что я даже не смог по-человечески попрощаться с мамой, и ведь я ей даже не писал все это время. Вернее, у меня было для нее письмо, но я почему-то не отправил его, хотя и собирался. Да и зачем эта война нужна, ведь всем от нее хуже: денег нет, еды нет, люди гибнут, детей забирают у матерей, те гибнут, а матери теряют всех: мужей, сыновей, братьев и других родственников. Страдают все – от Царя до конюха. Но это уже никого не интересовало, ведь что сделано – то сделано. И решил, что я отправлю то письмо, а то вдруг еще.… Хоть извинюсь за все, потом и возможности не будет. Начался дождь, ливень. Мы проехали разоренную деревню, и тут у меня мелькнула мысль: а что, если мой родной дом, моя родная деревня тоже сейчас стоит выжженная и разграбленная, что, если мое письмо тоже уйдет в никуда, и что будет уже поздно просить прощения.

– А что, много их? – спросил какой-то юнец.

– Я не знаю.

– А ты не сильно разговорчив, как мне кажется,– начал доставать он меня.

– А ты, видно, не умеешь молчать?

– Почему ты ездил на осле, а сейчас идешь пешком? А что там происходит? Правда, что там газ ядовитый? А кто ты?

– Ты вообще умеешь молчать?!

– Ладно, молчу, молчу…

Пахло непонятно чем: порохом и то ли медью, то ли расплавленным металлом, чем–то тяжким и очень едким. Многие начали кашлять и задыхаться. Но нужно было идти дальше.

– Воды… – просил один.

– Оставьте меня – просил другой.

Но мы уже подошли к окопам, был слышен крик или, вернее, вой, стоны и мольбы. Но мы не увидели никого, все вокруг окопов было в темно–желто–зеленом дыму. Солдаты ринулись в бой. И я увидел того юнца. Хоть он мне и надоел, но мне стало его жалко, ведь он был молод, вся его жизнь была впереди, и было бы преступлением позволить ему умереть здесь. Я подумал, как бы избавиться от него? Письмо! – вдруг озарило меня, я достал его, добавил несколько предложений и написал адрес. И, подозвав к себе мальца, я сказал ему:

– Доставь это лично, по этому адресу. И расскажи адресату все, как было.

– Зачем? Я со всеми, в бой!

– Нет, это приказ, отправь это письмо, а там сам разберешься

Отдав конверт, я вместе со всеми остальными шагнул в туман, и легкие мои будто покрылись свинцом, я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, но куда деваться – я схватил ружье и выстрелил в тень, которая таилась в этом тумане смерти. Тень согнулась и упала, вокруг бегали наши солдаты и странные люди в масках и со шлангами, которые тянутся вниз, и если наши падали, задыхались, извивались в агонии, то им был нипочем этот газ, они падали лишь от пуль. Но тут и меня настигла шальная, но она меня не убила, она раздробила мне бедро, я не умер, но упал. Я сидел, прижавшись к земляной стене, зажимая рану, и пытался дышать. И что-то неведомое, может, газ, обожгло мне легкие, такой боли я никогда не испытывал. Я стал извиваться, как змей, и уже не чувствовал раздробленного бедра и свинцовой пули в теле, эту боль перекрыла другая более жгучая, и это последнее, что я почувствовал, как и многие другие, кто пал тогда со мной на изрытой взрывами равнине,

Сначала к моей матери пришел человек в погонах и принес наградной лист и бесполезную железку – «Медаль за отвагу». А потом до нашей деревни добрался тот юноша, с письмом, юнец рассказал о том сражении и о том, что из-за этой войны он сам остался сиротой. И моя мать убедила его остаться жить с нею, она верила, что я послал его не просто так. Они оба переживали, плакали над той пропастью, которая образовалось после моей смерти: мать плакала надо мной, а вот юнец, наверное, больше горевал о своих родителях, чем о неизвестном офицере, который случайно спас ему жизнь. Парень подал документы в военное училище. И поступил именно туда, куда я хотел. И для моей мамы он стал живой памятью. У него также, как и у меня в его возрасте, глаза были полны надежд и амбиций. И так получилось, что они оба нашли друг друга, ведь он был сиротой, а она была женщиной, потерявшей всех на этой войне. Он стал ей как младший сын, и смог оправдать ее надежды. Наверное, он помнил, как висел на волоске от смерти и счастливый случай и приказ старшего по званию, пожертвовавшего собой, спас его от смерти.

 

ОУ: МБУДО «Центр внешкольной работы г.Челябинска»
Наставник: Гильдина Анна Михайловна, педагог дополнительного образования, руководитель студии «Город золотой»

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить